И. А. Гончаров. «Обломов». Выполните стилистический анализ фрагмента. Объясните, как взаимосвязаны описание гостя и его речь, почему в разговоре Обломова и Судьбинского используются элементы официально-делового стиля речи.
Новый звонок прервал его размышления.
Вошёл новый гость.
Это был господин в тёмно-зелёном фраке с гербовыми пуговицами, гладко выбритый, с тёмными, ровно окаймляющими его лицо бакенбардами, с утруждённым, но покойно-сознательным выражением в глазах, с сильно потёртым лицом, с задумчивой улыбкой.
— Здравствуй, Судьбинский! — весело поздоровался Обломов. — Насилу заглянул к старому сослуживцу! Не подходи, не подходи! Ты с холоду.
— Здравствуй, Илья Ильич. Давно собирался к тебе, — говорил гость, — да ведь ты знаешь, какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целый чемодан везу к докладу; и теперь, если там спросят что-нибудь, велел курьеру скакать сюда. Ни минуты нельзя располагать собой.
— Ты ещё на службу? Что так поздно? — спросил Обломов. — Бывало ты с десяти часов...
— Бывало — да; а теперь другое дело: в двенадцать часов езжу. — Он сделал на последнем слове ударение.
— А! догадываюсь! — сказал Обломов. — Начальник отделения! Давно ли
Судьбинский значительно кивнул головой.
— К святой, — сказал он. — Но сколько дела — ужас! С восьми до двенадцати часов дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От людей отвык совсем!
— Гм! Начальник отделения — вот как! — сказал Обломов. — Поздравляю! Каков? А вместе канцелярскими чиновниками служили. Я думаю, на будущий год в статские махнёшь.
— Куда! Бог с тобой! Ещё нынешний год корону надо получить: думал, за отличие представят, а — теперь новую должность занял: нельзя два года сряду...
<...>
— Ну, что нового у вас? — спросил Обломов.
— Да много кое-чего: в письмах отменили писать «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков по два экземпляра не велено представлять. У нас прибавляют три стола и двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли... Много!
<...>
— Так вот как: всё в трудах! — говорил Обломов, — работаешь.
— Ужас, ужас! Ну конечно, с таким человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает, и тех не забудет. Как вышел срок — за отличие, так и представляет; кому не вышел срок к чину, к кресту, — деньги выхлопочет...
— Ты сколько получаешь?
— Да что: тысяча двести рублей жалованья, особо столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, на разъезды пятьсот, да награды рублей до тысячи.
— Фу! чёрт возьми! — сказал, вскочив с постели, Обломов. — Голос, что ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!
<...>
Описание Судьбинского построено как перечисление признаков чиновничьей выправки: фрак с гербовыми пуговицами, гладко выбритое лицо, ровные бакенбарды. Определения «утруждённым», «потёртым» передают изнурение службой, а «покойно-сознательным» — удовлетворённость достигнутым положением.
Речь подтверждает портрет. Слова «доклад», «начальник отделения», «формулярные списки», «чиновники особых поручений», «жалованье» принадлежат служебной сфере. Оборот «не велено представлять» выражает характерную для официальной речи безличность приказа. Формулы «покорнейший слуга», «примите уверение» показывают внимание гостя к канцелярскому этикету.
При этом весь разговор не является официальным документом. В нём есть разговорные восклицания, повторы «ужас, ужас», слова «махнёшь», «выхлопочет». Сочетание стилей показывает, что служебные интересы проникли даже в дружескую беседу.
Перечень денежных выплат завершает характеристику: за жалобами на занятость обнаруживаются выгоды карьеры. Сравнение с итальянским певцом передаёт и удивление Обломова, и комическую оценку такой доходности службы.
Портрет и речь изображают Судьбинского человеком, поглощённым службой и карьерой. Официально-деловая лексика в дружеской беседе показывает, что его кругозор ограничен должностями, документами, наградами и доходами.
